?

Log in

No account? Create an account
Ольга Балла-Гертман

Орфография армагеддона

http://www.svoboda.org/a/28101826.html

Людмила Херсонская. Тыльная, лицевая: Книга стихотворений. – Киев: Дух i Лiтера, 2015. – 248 с.

Книга – о человеке в катастрофе. Прежде всего, поскольку повод жгуч, - в трагических событиях новейшей, начиная с 2014-го, украинской и русской истории. Но, как бы больно ни было от происходящего, наша, внимательно и беспощадно портретируемая здесь современность – всё-таки всего лишь отправная точка. Разговор существенно шире.

Людмила Херсонская, украинский поэт, пишущий по-русски, стремится не просто выговорить эту беду. Будь так, мы имели бы дело с рифмованным дневником или с рифмованной же публицистикой, но здесь нет – или почти нет - ничего подобного. Да, иногда публицистическая прямолинейность у Херсонской встречается – когда совсем уже жжёт, когда только криком кричать («Главный доктор страны, по совместительству президент, / прививает войну, накладывает жгуты из лент, / цвета колорадского жука накладывает жгуты, / кровожадные и мирные привиты и заняты», «гибридная геополитическая постановка, / бригадная палаческая обстановка»), но такое у неё, при всей страстности, – далеко не самое сильное. В целом же её поэтическая речь жестка и пряма иной раз так, как не всякой публицистике удаётся – но это иная прямота, иная жёсткость. Кстати – при том, что все прекрасно понимают, о чём в книге идёт речь, ни один из фактов здесь не назван. Почти ни один – разве вдруг, очень редко, строка вздрогнет именем: «Село Васильевка. За селом красные маки…» Там о событиях американского 11 сентября говорится куда прямее, чем о том, что касается нас.

Потому что дело здесь, как ни странно, в каком-то, очень глубоком, смысле – не в фактах. Но в том, что En lire plus...Réduire )

Полные горсти чудес

Ольга Балла

Полные горсти чудес

Знание - Сила. - № 11. - 2016. = http://znaniesila.livejournal.com/101429.html

Цирульников_От Бориса до Юлии.jpg

Анатолий Цирульников. От Бориса до Юлии... История детства. Детские истории. - М.: Народная книга, 2016.

Это, всё-таки, не совсем история русского детства. Да, такая область знания, как совершенно справедливо замечает автор в самом начале, действительно существует, - притом знания серьёзного, основательного, академического, - немудрено, что такая история детства не слишком известна «родителям и педагогам». Занятым по большей части практикой. Наука, надо признать, захватывающая и вообще-то, думается, не способная оставить равнодушным никого, кто хоть когда-нибудь был ребёнком: ведь страшно же интересно, как это было у других, почему именно так? Истории детства посвящены, говорит автор, «труды учёных с громкими именами, и даже в нашей стране, где детство всегда считалось чем-то вроде забавной игрушки, подготовкой к чему-то более серьёзному, некоторое время назад существовал архив воспоминаний о детстве…»

Некоторое время назад существовал? Где же он был, куда же он делся, почему? Имеется ли в виду «Народный архив» на Никольской, упоминаемый в одной из глав? «В «Народном архиве», неподалеку от Кремля, собраны не «Дела». «Дело» — это что-то другое; здесь — жизнь. Можно сказать — гербарий жизни. Бесценный, благоуханный сей архив вот-вот закроют, уже и на две комнатушки не хватает средств.» Ведь это написано какое-то время назад. А дальше-то что было? Неужели всё пропало? Или речь идёт об архиве, открытом «в конце 90-х годов минувшего века в Университете Российской академии образования»? – он так и назван: «открыли архив воспоминаний о детстве». «За несколько лет было собрано более пятисот воспоминаний разных людей.» Где всё это теперь?

Нет ответов.

Зато продолжает автор так: «…выходили книги и пособия, правда, крохотным тиражом, - о феномене детства, памяти детства людей, живших в разные эпохи, детстве в зеркале автобиографии.» («Список! Список!! – тщетно взывает взбудораженный читатель. – Кто издавал? Где почитать?!»)

Во всяком случае, то, что En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Благодаря всему и несмотря ни на что

Знание - Сила. - № 11. - 2016. = http://znaniesila.livejournal.com/101288.html

Гинзбург_Письма.jpg

Виталий Гинзбург. Письма к любимой / Составление, подготовка к публикации и комментарий Г.Е. Горелика. – М.: Время, 2016. – 384 с. – (Диалог)

Не стоило бы – да и невозможно – писать рецензию на книгу писем, предназначавшихся одному-единственному адресату, даже при том, что их автора уже семь лет нет на свете. (Рецензии поэтому и не будет, - пусть это будет просто комментарий к прочитанному, мысли поверх чужого текста.) По совести сказать, этих писем бы и читать нам, случайным для автора и его адресата людям, не стоило, - если бы только автор их, Виталий Лазаревич Гинзбург (1916-2009), -выдающийся физик-теоретик, доктор физико-математических наук, профессор, академик РАН и нескольких иностранных академий, лауреат Нобелевской премии по физике 2003 года - не был настолько значительным человеком в отечественной интеллектуальной и не только интеллектуальной истории. По существу, он – один из тех, благодаря кому начавшаяся в конце сороковых холодная война не обернулась третьей мировой и гибелью цивилизации. Как раз в те годы Гинзбург с группой коллег разрабатывал – и успешно разработал - советское термоядерное оружие.

Так что дело ещё и в исторических обстоятельствах, в которых всё это писалось и которые сильно, просто решающим образом определили обстоятельства человеческие. Ради их понимания, действительно, читать личные письма семидесятилетней давности не только можно, но и нужно.

Человеческие же обстоятельства у Виталия Гинзбурга и его жены Нины в конце сороковых – начале пятидесятых годов были исключительные. В некоторых отношениях – En lire plus...Réduire )

Тяжелые соты письма

Ольга Балла

Тяжелые соты письма

http://www.colta.ru/articles/literature/12919

Жадан_всё зависит только от нас.jpg

Сергей Жадан. Всё зависит только от нас: Избранные стихотворения / Перевод с украинского. — Ozolnieki: Literature without borders, 2016. 128 с. (Поэзия без границ)

В сборнике переводов из Сергея Жадана, вышедшем в серии, издаваемой поверх барьеров в небольшом, но уже значимом для русской поэзии латышском городке Озолниеки, представлены разные этапы развития украинского поэта: от начала 2000-х до середины 2010-х. Пятнадцать лет — и несколько исторических эпох. Включены сюда переводы, сделанные Игорем Сидом, Дмитрием Кузьминым, Станиславом Бельским, Игорем Беловым, Андреем Щетниковым, Алексеем Цветковым, Борисом Херсонским, Марией Галиной и Полиной Барсковой (при участии Остапа Киня).

Вообще Жадан — поэт катастрофического творения мира (причем основное ударение тут надо ставить не на катастрофичность — хотя и ее из виду упускать нельзя, — но на космогонический пафос).

Тяжелым каменным углем в лесных корнях
Железными лезвиями сквозь песок и уголь
Монтируется — звено к звену,
Срастаясь сердцевинами,
Обжигается горячая сердцевина года.


(Перевод Станислава Бельского)

Эпоха девяностых-двухтысячных, на которую пришлась молодость автора, разворачивается у него как En lire plus...Réduire )

Случай Гениса

Ольга Балла-Гертман

Случай Гениса

http://syg.ma/@olga-balla/sluchai-gienisa

Генис_Обратный адрес.jpg

Александр Генис. Обратный адрес: автопортрет. — М.: Издательство АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2016. — 444 с. — (Уроки чтения).

Ну да, «не похожа на предыдущие», как же, как же. — Это аннотация к новой книге Александра Гениса таким образом представляет ее читателю, тут же объясняя: потому, мол, не похожа, что на сей раз литературы у Гениса меньше, а вот жизни больше (правда, спешит она добавить, — «юмора столько же»). Да Бог с ним, с юмором, — при всем неоспоримом, точном, можно даже сказать, профессиональном остроумии автора невозможно не думать, что дело тут — как и во всех предыдущих книгах Гениса — совсем не в нем. Юмор все-таки — вещь инструментальная. Он — всего лишь способ дистанцироваться от предмета разговора. Чтобы, например, лучше его видеть. Или не попасть к этому предмету в зависимость. Сохранить свободу от него. Такой защитный панцирь. О да, у Гениса этот панцирь прочен и начищен до блеска. Но это потому, что ему есть что защищать.

Сам автор высказался на сей счет так: «…я знаю, чем эта книга отличается от других моих — тем, что En lire plus...Réduire )

По волнам вечности

Ольга Балла-Гертман

По волнам вечности

http://www.svoboda.org/a/27970269.html

Магрис_Дунай.png

Клаудио Магрис. Дунай / Перевод с итальянского А. Ямпольской. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. – 632 с.

Самое главное (ну и, между нами говоря, самое прекрасное) автор открывает нам еще до первых строк книги – до первых шагов своего большого путешествия по великой реке от истока к устью.

"Эта книга, – спешит предуведомить читателя итальянский писатель, журналист, исследователь немецкой и австрийской культуры Клаудио Магрис, – плод воображения. Всякую связь с реальными фактами и людьми следует рассматривать как случайность".

Именно так. "Река Вены, Братиславы, Будапешта, Белграда, пояс, что пересекает и опоясывает, подобно опоясывавшему греческий мир Океану, габсбургскую Австрию" – и не ее одну, и не одно столетие, и множество культурных эпох – вне всякого сомнения, чистое воображение. Та вода, что течет в известных географам берегах, начинаясь где-то в Германии (где именно – вопрос, между прочим, спорный) и заканчиваясь в Черном море (где именно – и подавно не разглядеть: там "Дунай – везде, и его конец находится на каждом из 4300 квадратных километров дельты"), – не более чем повод (зато неотменимый, властный) ко всему, что происходит вокруг нее. Основа, матрица.

Один лишь спор об En lire plus...Réduire )

Из мускулов и света

Ольга Балла-Гертман

Из мускулов и света

Тавров_Державин.jpg

Тавров_Снежный солдат.jpg

Тавров_Поэтика разрыва.jpg

http://literratura.org/issue_criticism/1915-olga-balla-gertman-iz-muskulov-i-sveta.html

Андрей Тавров. Державин. – М.: Русский Гулливер, Центр современной литературы, 2016. – (Поэтическая серия «Русского Гулливера»); Андрей Тавров. Снежный солдат: книга стихотворений в прозе. – Кыштым: Евразийский журнальный портал «Мегалит», 2016. – (Серия «Только для своих»); Андрей Тавров. Поэтика разрыва. – M.: Русский Гулливер, Центр современной литературы, 2016. – (Гуманитарные исследования)

Стоящее в заглавии первой из этих книг имя поэта обозначает собою направление поэтического внимания, сам тип его. «Державин» – это всматривание сквозь непрочную, прозрачную (по Таврову, в конечном счёте, – иллюзорную) ткань времени – в вечность. В то, что значительно чаще оказывается предметом заботы религии и философии – и что, в представлении автора, относится к числу первостепенных задач поэзии. Как он не раз скажет в «Поэтике разрыва» (и мы ещё рассмотрим это подробно), важнейшее её дело – прояснение и устройство отношений человека с довременным, дословесным, в конечном счёте – с доопытным. С той самой областью, в которой, по словам одного из важных для автора, из многократно им цитируемых поэтов, прежде губ уже родился шёпот.

В «Державине» – как, впрочем, и во всём, что он пишет, как в поэзии, так и в прозе, но в поэзии, и это принципиально, в особенности, Андрей Тавров выстраивает личную мифологию и метафизику. Личную – поскольку пережитую прежде всего собственными чувствами, собственным телом и основанную на собственной образности, но, безусловно, претендующую на то, чтобы выйти за пределы персональных смыслов автора. Они тут – не более чем средство, – хотя необходимое, незаменимое. Личное его, в конечном счёте, не интересует, – даже когда речь идёт об очень значимом для него: о подробностях и частностях воспоминаний детства в южном причерноморском городке или о том, что открылось на войне, во время боя, его раненому отцу («Малый апокалипсис лейтенанта Ч.» в «Державине» и «Левиафан» в «Снежном солдате»). Его интересует исключительно надличное. Из личного оно растёт, как из зерна, – не только преодолевая, но и прямо продолжая его.

«…я – это метаморфоза, могущая быть лишь собой и другим, но также способная быть существом и единством всех вещей и форм мира».

Да и такая ли уж личная, строго говоря, эта его метафизика? – Скорее, она – En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

На стыке исповеди и исследования

Знамя. - № 9. - 2016. = http://magazines.russ.ru/znamia/2016/9/na-styke-ispovedi-i-issledovaniya.html

Пустовая_Лёгкость.jpg

Валерия Пустовая. Великая легкость. Очерки культурного движения. — М.: Рипол-классик, 2015. - (Лидеры мнений)

Если сравнить «Великую легкость» с «Толстой критикой», вышедшей из-под того же пера четыре года назад1, невозможно не обратить внимание на эволюцию авторской оптики, авторской позиции и самого автора.

Пустовой интересна не только литература — более того, можно подумать, что даже не прежде всего она. Ее волнует культура в целом, в разнообразии и взаимной соотнесенности форм, а главное — в динамике, на что сразу же настраивает читательскую мысль подзаголовок книги: «Очерки культурного движения». Представление о широте взгляда читатель может получить, взглянув на предпосланное книге содержание. Разделы там такие: «История», «Общество», «Театр», «Вера», «Проза» (лишь на пятом месте, заметьте, это у литературного-то критика!), «Любовь» и уж в самом конце — «Искусство» (к которому «театр» и «проза», видимо, не относятся). Название каждой из глав снабжено расширением-уточнением, размером почти всегда в одно слово — формулой того главного, что, по разумению автора, в обсуждаемой области сейчас наиболее достойно внимания. Почти все слова, обратим внимание, — динамичные.

В истории это — «Перезапуск». В обществе — «Дрейф». В театре — «Активация». Основным фокусом внимания к вере избрана «Повседневность» (видимо, это должно означать, что самое важное в событии веры происходит именно в повседневности, с чем я, кстати, всей душою согласна). В прозе Пустовую занимает «Расслоение». В любви (как культурной форме, да) — «Прибавление ума». В искусстве же, интригующим образом, — «Конец».

Еще в связи с En lire plus...Réduire )

Честно – зверем

Ольга Балла-Гертман

Честно – зверем

Экстатическая антропология Мишеля Деза

http://literratura.org/issue_criticism/1868-olga-balla-gertman-chestno-zverem.html

(О книгах: Мишель Деза. Стихи и интервью. - М.: ПРОБЕЛ-2000, 2014; Мишель Деза. 75–77. – М.: ПРОБЕЛ-2000, 2016)

Деза_Стихи и интервью.jpg


Ни среди французских поэтов, ни среди французских философов имени Мишеля Мари Деза мы не найдём – хотя это человек, очень известный в своей области. Потому что Деза – математик, притом с мировым именем. И действительно, в известном смысле, французский. Но вот поэт и мыслитель – русский.

По образу жизни и умонастроениям, впрочем, скорее – космополит и странник («Действительно, – сказал он однажды, – считаю себя космополитом, потому что умею надевать на себя культуру и чувствовать себя в ней хорошо.» И в другом месте: «…я езжу по странам, в которых есть математика, и во Франции давно уже не живу, то, что я – французский гражданин, давно стало для меня чем-то неважным, несущественным»).

Михаил Деза, родившийся в Москве в 1939 году, окончивший мехмат МГУ, ещё в 1991 году [1] определял себя как «русский, московский интеллигент и парижанин», притом ещё и как еврей, «сильно обиженный на Запад за его антисемитизм». Десять лет спустя [2] он обозначал свои координаты уже сложнее: «Я был создан на границе трех цивилизаций, я был русский математик, русский интеллигент и еврей вроде бы. Я быстро понял, что все эти культуры, все эти ордена религиозные предлагают знания в обмен на принадлежность, и у меня с самого начала было желание получить знания, их мощь, но не стать – не стать ни математиком, ни русским интеллигентом, ни евреем. На границе трех культур, соскальзывая из одной в другую, я собрал себя по каким-то крохам. И вот это уехало куда-то на Запад».

Уехал он в начале семидесятых. Стал гражданином Франции – по собственным словам в интервью Александру Гольдштейну, попросту «французом» (и тогда же открыл в себе еврея, фактически – стал им заново: «Столкнувшись с антисемитизмом западной, французской интеллигенции, я гораздо полнее ощутил себя евреем и как бы стал им заново, можно сказать даже, что назначил себя им – евреем ведь нередко становятся»). Объехал множество стран, не прижился в США, куда больше поладил с Индией и Пакистаном, чувствовал себя почти своим в Японии, был профессором японского Института науки и передовых технологий. Математические работы писал по-английски и издал их во множестве, некоторые у нас переведены. Но то, что вошло в лежащие теперь перед нами сборники, – не переводы. Деза пишет ещё и по-русски – долгое время писал только для себя (значит – на своём внутреннем языке), почти не издавая. А, собственно, что именно?

Сам автор теперь обозначает эти тексты просто – En lire plus...Réduire )
Деза_75-77.jpg

Путеводитель вглубь

Ольга Балла-Гертман

Путеводитель вглубь

Искусство существования в Будапеште

http://www.svoboda.org/content/article/27900140.html = Опубликовано 04.08.2016 15:01

Анна Чайковская. Триумф красной герани: книга о Будапеште. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – 360 с. – (Письма русского путешественника. 027)

Чайковская_Триумф красной герани.jpg


"Триумф красной герани" – уже вторая книга Анны Чайковской, посвященная тому же герою. Первая – классический, в строгом смысле слова, путеводитель по венгерской столице – вышла три года назад[1]. Перед нами и на сей раз своего рода путеводитель. С ним в руках вполне можно ходить по Будапешту, осматривая ключевые для города места, которые там упоминаются: и гору Геллерт, и купальни с тем же именем, и храм Матьяша, и мост Елизаветы, и Оперу, проспект Андраши с "формулой страны" – площадью Героев и памятником Тысячелетию (поселения венгров в Европе, или, как это там называется, "обретения родины"), и подземку – первое на европейском континенте метро, открытое 2 мая 1896 года, во время празднования того самого Тысячелетия, и вокзалы, особенно Западный, построенный Эйфелем, и Еврейский квартал, и музеи, и некоторые кофейни, и городские трамваи... (Жалко, что карта не приложена: очень стоило бы, чтобы представлению читателя о городе было на чем закрепляться. Нарастать, как на кристаллической решетке.) Только нынешний путеводитель устроен иначе. Если первый, ориентированный сугубо практически – что сколько стоит, что когда работает, где жить, где есть, куда пойти вечером, – вел нас по горизонтали, по поверхности современного города, то этот не в меньшей, а то и в большей степени ведет по вертикали – вглубь истории.

Здесь последовательно – прямо от обретения венграми своей европейской родины в конце IX века – показывается, как и почему складывался облик разных городских топосов и локусов, как скапливалась в них городская и, шире, национальная память, как все эти локусы и топосы, наконец, сами влияли на национальную память, ставши формами для ее собирания и проживания. Таким образом, книга вполне может быть прочитана и как первоначальное введение в венгерскую историю, а заодно и в некоторые особенности венгерского миро- и самовосприятия (например, венгерской тоски или того, что значит по сей день для венгров травма Трианона), в том числе и языка, который, как известно, это миро- и самовосприятие во многом определяет. До сей поры, насколько помнится, существовало только два путеводителя по венгерским смыслам, претендующих на некоторую полноту охвата и адресованных русским, оба – написанные венграми. Это вышедший одиннадцать лет назад культурологический словарь Иштвана Барта "Русским о венграх"[2] и изданный через шесть лет после него сборник статей разных авторов "Венгерский гений"[3]. Теперь у нас есть третий, целиком написанный русской, притом с заинтересованным и подробным пониманием. В некотором смысле это даже более ценно: о своем всякий расскажет – принять и понять то, что тебе не врождено и не изначально, куда труднее.

Рассказано все это умно, корректно и весело, с цитатами из венгерских авторов, в том числе и тех, которые на русский не переводились, даже с "анекдотами в тему". По поводу прихода венгров на свою ныне действующую родину рассказано, например, следующее: "Идут, стало быть, финно-угры с Урала. Доходят до развилки дорог и видят камень. А на камне надпись: "Кто, мол, в одну сторону пойдет, тем – болота, комары да селедка в море. Кто в другую пойдет, тем – виноград, Дунай и горячие источники". И те, кто умел читать, пришли на Дунай". Вообще, по-моему, книжка Чайковской – тот редкий и счастливый случай, когда легкость и глубина не отменяют друг друга.

Уже понятно, что En lire plus...Réduire )

Budapest_Blaha.jpg

Поэтика черновика

Ольга Балла

ПОЭТИКА ЧЕРНОВИКА

Александр Марков. Пальмы Сиона: 42 этюда об экфрасисе в поэзии. - [б.м.]: Издательские решения, 2016.

Марков_Пальмы Сиона.jpg

http://www.netslova.ru/balla/markov.html

Книга филолога, философа, историка культуры, искусствоведа, переводчика Александра Маркова, посвящённая - как, по крайней мере, заявлено в её названии - экфрасису в поэзии, - чтение весьма трудное, требующее от читателя особенной внутренней дисциплины и терпеливого внимания к устройству авторской мысли. В этом "Пальмы Сиона" подобны предыдущим книгам Маркова: "Одиссеас Элитис", "1980: год рождения повседневности" и, особенно, тем, что посвящены теории и истории литературы: "Теоретико-литературные итоги первых пятнадцати лет XXI века" и "Историческая поэтика духовности". "Пальмы" - продолжение этих последних, разработка того же комплекса проблем. Он и в этом сборнике занят историей духовности - спроецированной на историю словесности: отношением человека с трансцендентным, с особенностями пластического и словесного воплощения этих отношений в разных искусствах. (Нарочно говорю - "словесности", а не "поэзии": поэзией, вопреки обещанному, автор не ограничивается, - как, впрочем, и экфрасисом.)

Задача, безусловно, философская. Точнее,En lire plus...Réduire )
Марков_Пальмы Сиона.jpg

Как глаз воспитывает речь

Сборник Александра Маркова посвящен изучению жанра экфрасиса и живописному бессознательному европейской культуры

Ольга Балла
15 июля 2016

http://www.theartnewspaper.ru/posts/3269/

Как слово и внесловесная, а особенно художественная, реальность прорастают и формируют друг друга? Какие задачи ставит перед словом художественный образ? Об экфрасисе — жанре словесного описания произведений искусства, возникшем еще в Древней Греции, — уже давно собирает наблюдения филолог, философ, историк культуры, искусствовед, переводчик (скорее всего, какие-то из многих его профессиональных сторон остались здесь неупомянутыми) Александр Марков, обобщивший наблюдения за своей коллекцией в сборнике «Пальмы Сиона».

Понимание этого многосложного жанра, сегодня ушедшего слегка в тень и в русской культуре не слишком заметного, обещает быть огромным. Но до стройных и цельных монографических обобщений автору еще ох как далеко. Пока же он собрал некоторые подступы к теоретическому построению (высказывания в рамках этого жанра он называет «этюдами») в книгу «Пальмы Сиона».

Всего этюдов волею некоторого случая 42, но En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Воскрешение амазонки

Владимир Полушин. Наталия Гончарова: Царица русского авангарда. М.: Молодая гвардия, 2016. - (Жизнь замечательных людей)

Полушин_Гончарова.jpg

http://www.theartnewspaper.ru/posts/3188/

Илья Зданевич, издавший под псевдонимом Эли Эганбюри первую книгу о художнице и ее муже Михаиле Ларионове, признавался: «Говоря правду, мы затрудняемся писать биографию Наталии Гончаровой». Его книга вышла еще в 1913-м, при жизни героев и задолго до оценки истинного масштаба их культурного участия. «Ее искусство, — понимал Зданевич уже тогда, — необычайно богато, а внешняя жизнь бедна, так что мало какие факты можно назвать кроме рождения и выставок».

Это внешняя-то жизнь бедна? У той, которая вошла в историю как «амазонка авангарда»? У блестящего живописца, графика, декоратора? У одной из тех, после кого не только русское, но и мировое искусство не могло уже оставаться прежним, и кто был в числе ярчайших людей своего времени?

Владимир Полушин, автор кни­ги Наталия Гончарова: Царица русского авангарда, опроверг утверждение Зданевича лишь век спустя. Он разыскал множество фактов из ее жизни, вплоть до реконструкции событий по дням. И это En lire plus...Réduire )

Если бы смерть - была

Ольга Балла-Гертман

Если бы смерть – была

О стихах священника Сергея Круглова

Sergej_Kruglov__Tsaritsa_Subbota.jpg

http://www.svoboda.org/content/article/27802416.html = Опубликовано 22.06.2016 08:03

Сергей Круглов. Царица Суббота / Послесловие Д. Строцева. – М.: Воймега, 2016. – 76 с.

Вообще, я не удивлюсь, если, прочитав "Царицу Субботу", кто-нибудь испытает внутренний переворот. Скажем, обратится в христианство. Или, по крайней мере, всерьез задумается над этим. Или вообще из неверующего возьмет да и станет верующим.

Потому что книга воздействует чрезвычайно сильно. Она, густонаселенная, многоликая, многоголосая и многовременная (не хуже иного романа, да с судьбами, с характерами), вся – личный и единственный опыт. Неповторимый. Притом экстремальный. Иногда просто предельный – на грани жизни и смерти. "…Если бы / Смерть – была", – уточняет поэт. Впрочем, когда бы ее не было, не было бы и разговора – всего этого разворачивающегося в книге разговора-спора, с его жаром, настойчивостью, экстатичностью, предельностью. Ее, супротивницы Жизни, здесь очень много – "мерная, свинцовая вода смерти", – и все, о чем – о Ком – здесь идет речь, – это упрямое "нет" ей, такой вроде бы очевидной, такой неотменимой. А иногда опыт настолько радикален, что принимает пугающе буквальное, физиологичное ее обличье:

В пустыне над Мертвым моремEn lire plus...Réduire )

Опыт прозрачности

Ольга Балла

Опыт прозрачности

http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/6/opyt-prozrachnosti.html

Ирина Цыгальская. Ритмы. — Рига: Латвийское общество русской культуры, 2014; Рижский альманах: Поэзия. Проза. Публицистика. Обзоры. Переводы. Критика. — № 6 (11). — Рига, 2015.

160704_Цыгальская+альманах.JPG

«Человека с детства преследуют ритмические модификации, — говорится нам на самой первой странице одной из этих книг. — Человека с детства преследуют слова, метафоры, семантические ассонансы…»

Кто бы эту аннотацию ни написал, понятно, что речь об авторе.

Тем не менее Ирина Цыгальская, известная как прозаик и переводчик с латышского (с детства и всю жизнь живет в Латвии), издавшая уже пять книг, не считая множества публикаций в журналах «Даугава», «Latvju Teksti», «Дружба народов», в «Рижском альманахе», выпустила свой первый, небольшой поэтический сборник только теперь. И даже в нем две трети объема она отдает переводам латышских поэтов — от классиков до совсем молодых. Собственным поэтическим высказываниям — хотя наверняка писала стихи всегда — она оставляет в книге всего сорок страниц.

Поэтический сборник Цыгальской «Ритмы» — книга-диалог, книга-разговор — и не только во второй, переводной своей части. Первая часть — сплошь о соприкосновении человека и мира, о вечно повторяющемся (как смена времен года) и вечно неустранимом (как любовь, одиночество, детство, память, боль, счастье, утрата, усталость, тщетность усилий, смерть, бессмертие), будто бы даже помимо исторических обстоятельств — на первый взгляд может показаться монологичной: внутренняя речь о внутреннем опыте.

На самом деле она En lire plus...Réduire )

Книга умолчаний

Ольга Балла-Гертман

Книга умолчаний

http://literratura.org/issue_criticism/1823-olga-balla-gertman-kniga-umolchaniy.html

Время сердца: переписка Ингеборг Бахман и Пауля Целана с приложением переписки между Паулем Целаном и Максом Фришем, а также между Ингеборг Бахман и Жизелью Целан-Лестранж / Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой, Александра Белобратова. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2016

целан+бахман.jpg

Наверно, такие тексты – не предназначавшиеся посторонним глазам – всё-таки не следовало бы читать никому, кроме самих адресатов. И не только потому, что в полной мере сказанное в письмах никому, кроме тех двоих, не будет понятно. Они очень уязвимы, как всё личное и трудное (а письма эти – да, были для писавших трудны, как и те ситуации, в которых они писались. Как и сами эти люди для себя, – пожалуй, в первую очередь). В них неловко соваться праздным взглядом. Однако оба главных адресата вошедших в книгу писем, Пауль Целан и Ингеборг Бахман, принадлежат к числу ключевых фигур немецкоязычной словесности, шире – немецкоязычного сознания своего века, и даже не только немецкоязычного (впрочем, и ещё один корреспондент, не слишком доброй волею судеб оказавшийся вовлечённым в их переписку, Макс Фриш, несколько лет бывший мужем Бахман, знавший о её любви к Целану, – тоже писатель не из последних). Уже хотя бы поэтому адресованное ими друг другу обречено читаться как часть литературы. С полным, между прочим, основанием, поскольку Целан и Бахман, кроме собственно писем, на правах полноценных и даже более сильных, чем прозаические послания, обращений, посылали друг другу стихи (некоторые из них, в переводах Алёши Прокопьева, включены в книгу) – которые уж точно высокая литература. Переписка и начинается стихотворением – страшным стихотворением Целана «В Египте», – о любви после Холокоста, о самой её немыслимой возможности, стихотворением-криком, стихотворением-вызовом, стихотворением-плачем об убитых любимых.

Позови их, пусть выйдут они из воды: Руфь! Ноэми! Мириам!
Убери украшеньями их, когда возляжешь с чужой.
Убери украшеньями их из облачных прядей чужой.
И скажи, чтоб услышали Руфь, Мириам, Ноэми:
Смотрите, я сплю с ней!
Убери иноземку лучшими из украшений.
Убери её болью своей за Руфь, Мириам, Ноэми.
И скажи иноземке:
Смотри, я с этими спал!


Стихотворение было послано в подарок Ингеборг. Упорно думается – страшный подарок.
En lire plus...Réduire )
Ольга Балла-Гертман

Ни слова от первого лица

Опыт Леонидаса Донскиса

Опубликовано 18.07.2016 13:07 = http://www.svoboda.org/content/article/27860106.html

Леонидас Донскис. Малая карта опыта: Предчувствия, максимы, афоризмы / Перевод с литовского Томаса Чепайтиса; Вступительное слово Томаса Венцловы. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. – 160 с.

Донскис_Малая книга опыта.jpg

По существу, каждый фрагмент в этой небольшой книге (размером нередко в одно предложение) – неразвернутый философский, еще точнее – антропологический трактат. Почти все эти мини-трактаты с из предельно общими суждениями кажутся вне– и всевременными (да, пожалуй, и всепространственными, – "где-то в Европе", как говаривал о подобных случаях Кирилл Кобрин). На самом деле они, разумеется, весьма тесно привязаны к породившему их культурному состоянию. Причем к Литве как таковой, пожалуй, в наименьшей степени (хотя у автора случаются и прямые – иной раз попросту публицистически-прямые, до огрубления – высказывания о нынешних литовских обстоятельствах, вроде: "Ущербность политики и нехватка личностей в политическом классе Литвы производят звезд из скандалистов, не умеющих составить связного предложения…"). Речь идет об обстоятельствах универсально-европейских (впрочем, к самой сути европейства принадлежит претензия на универсальность, стремление к ней).

Перед нами, конечно, карта опыта ("малость" которой – следствие исключительно сжатости формулировок), но вот какого именно опыта? Что за тип человека улавливает своими короткими, летучими заметками автор? (По аналогии с "лирическим героем", здесь вполне можно говорить о герое метафизическом.)

Человек Донскиса – классический En lire plus...Réduire )

Опыты краевидения

Ольга Балла-Гертман

Опыты краевидения

"Двадцать городов" Дмитрия Данилова

http://www.svoboda.org/content/article/27769554.html = Опубликовано 02.06.2016 16:27

Данилов_20 городов.jpg

Дмитрий Данилов. Двадцать городов: Попытка альтернативного краеведения. – [Казань]: Ил-music , 2016. – 272 с.

"Ну как не поехать в город, где электрички ходят, как трамваи? Как не полюбоваться островной электрификацией? И химическим комбинатом?.. Надо, в общем, ехать".

Это – о Новомосковске в Тульской области, куда ни один турист, кажется, по доброй воле не поедет. (Ну и зря, заметим мы в скобках. Там есть и на что смотреть, и над чем думать. Отдельный вопрос – что на такое не принято обращать внимания. Нет традиции культурно значимого внимания к таким городам и местам – именно традиции, которая выходила бы за пределы личных причуд и пристрастий – и вела бы взгляд, и воспитывала бы его.)

Вот Дмитрий Данилов и пишет как раз о том, на что обращать внимание не принято. Для чего нашей культурой не заготовлены формы восприятия. А если вдруг заготовлены, то уж точно задвинуты подальше на периферию и извлекаются оттуда нечасто. И Новомосковск с химическим комбинатом – далеко не самый неудобный из предметов его интереса.

Данилов ведет репортажи с изнанки большой, рыхлой, усталой жизни нашего трудного самому себе отечества. Точнее сказать, вел; перед нами – голос из прошлого, пока еще недавнего, но удаляющегося все более: в сборник вошли тексты, которые автор писал для журнала "Русская жизнь", будучи его сотрудником в 2007-2009 годах. Журнал с тех пор канул в Лету, а издательство "Ил-music", столь же независимое, сколь и таинственное, гнездящееся неизвестно в каком городе (интернет-разыскания позволяют не очень уверенно предположить, что в Казани), собрало городские очерки Данилова в небольшую, изящно изданную и неведомым тиражом вышедшую книгу. Дело даже не в том, что теперь все эти тексты не пропадут: главное, En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

К богословию неявного

Октябрь. - № 5. - 2016. = http://magazines.russ.ru/october/2016/5/k-bogosloviyu-neyavnogo.html

Марков_Историческая поэтика.jpg

Александр Марков. Историческая поэтика духовности. – [Б.м.]: Издательские решения, 2015.

Как мы уже не раз имели возможность убедиться на основании предыдущих книг филолога, философа и историка культуры Александра Маркова («Одиссеас Элитис», «1980: год рождения повседневности», «Теоретико-литературные итоги первых пятнадцати лет XXI века»), объемы знаний и интуиций автора по всем обсуждаемым вопросам существенно превосходят все, что им говорится по избранному поводу. Видимо, самими этими объемами – и чрезвычайной, существенно выше средней, скоростью своего мышления – Марков оказывается обречен на то, чтобы писать скорописью, мыслить мандельштамовски опушенными звеньями. И новую свою книгу автор называет «живым опытом перемены ума», в каком-то смысле, может быть, хроникой этого опыта, записью его по горячим следам.

Книга вполне может быть прочитана как теоретический манифест. О том, как автору представляется плодотворным видеть устройство культурного целого и происходящих в нем процессов, а в связи с этим устройство и самого человека (европейского и христианского) как культурного существа.

Итак, исследовательские усилия автора посвящены «духовному в искусстве», рассмотренному одновременно с позиций (и с помощью теоретического инструментария), во-первых, исторической поэтики, во-вторых, «интеллектуальной истории философии». То есть, по идее, Марков формирует цельную, целостную исследовательскую, «культуроскопическую» оптику, рассматривая свой предмет сразу с нескольких сторон и с помощью понятийного инструментария различных дисциплин, которые обыкновенно в пределах одного исследования не объединяются, будучи достоянием разных специалистов.

Произошедшие в эпоху Ренессанса «изменения жанров, стилей, состава литературы, выбора источников познания», означавшие одновременно и «новое отношение к жизненным моделям», составляют, по мнению Маркова, «часть выяснения отношений европейского человека со словом», которое в свою очередь «его искушает, возвышает и обгоняет».

Таким образом, видно, что En lire plus...Réduire )

Время как таковое

Ольга Балла-Гертман

ВРЕМЯ КАК ТАКОВОЕ

Рот_Вена.jpg

http://literratura.org/issue_criticism/1728-olga-balla-gertman-vremya-kak-takovoe.html

Йозеф Рот. Вена (репортажи 1919-1920 гг) / Перевод с немецкого М.А. Рудницкого. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. – 112 с.: ил. – (Серия minima; 19).

В то время, которое мы вместе с этой книгой держим в руках, автору её только предстояло стать одним из самых значительных прозаиков своего столетия. Лишь несколько лет спустя, в 1923-м, он издаст свою первую крупную прозу – «Паутину», которую читатели тогда не особенно и заметят. А пока, в 1920-х, Йозеф Рот (1894-1939), ещё совсем молодой – знаменитый газетчик. Он успел побывать на фронте, поработать в газетах Франкфурта и Берлина. Теперь он – постоянный автор венской газеты «Der Neue Tag», одной из самых заметных в тогдашней австрийской столице, вот-вот станет в ней редактором. И сейчас – как раз тот самый год – 1919-1920-й, – когда Рот в качестве журналиста стремительно набирает популярность. И даже славу.

Его имя вместе с анонсами жгучих новостей уже выкрикивают разносчики газет на венских улицах.

Рот – выходец из галицийского городка Броды в дальнем восточном углу только что рухнувшей империи. Гораздо ближе, чем до культурных центров Вены и Лемберга, оттуда – до границы (и собственных глухих задворок) другой империи, Российской… которая, кстати, тоже буквально только что сгинула. Человек почти ниоткуда, со стыка двух периферий, теперь он завоёвывает столицу. Но «двуединой монархии» – и всего связанного с нею порядка жизни – больше нет. Перед ним – столица нового государства, ещё не привыкшего к своему свежеобретённому имени: Немецкая Австрия. Вскоре изменится и оно.

Содержательные лекции по настоящему и предполагаемому будущему этой страны Роту читают в En lire plus...Réduire )

Добыча 02.03.16.

(1) Чеслав Милош. Легенды современности: Оккупационные эссе. Письма-эссе Ежи Анждеевского и Чеслава Милоша / Пер. с польск. А. Ройтмана; Вступит. Слово Я. Блонского; Примеч. К. Касперека. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016;

(2) Александр Эткинд. Кривое горе: Память о непогребённых / авториз. Пер. с англ. В. Макарова. – М.: НЛО, 2016. – (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»);

(3) Александр Маркин. Дневник 2011-2015. – Тверь: Kolonna Publications, Митин журнал, 2016.

Добыча 24.02.16.:

(1) Эдит Сёдергран. Окно в сад / Пер. со шведского Н.Г. Озеровой. – М.: Арт Волхонка, 2016*;

* «В книге "Окно в сад" великой финской шведскоязычной поэтессы Эдит Сёдергран (1892-1923) впервые на русском языке представлены полные тексты первой книги Эдит Сёдергран "Стихи" (1916), её последней книги "Страна, которой нет" (1925), изданной посмертно, а также сборник афоризмов "Пестрые заметки" (1919), который ранее на русском языке не издавался. Все три издания публикуются на шведском языке с параллельным русским переводом, выполненным Н.Озеровой. Кроме того, в книгу вошли вступительная статья об Эдит Сёдергран, заметки переводчика на русском языке и уникальные фотографии начала прошлого века, сделанные в том числе и самой поэтессой.»

(2) Виталий Гинзбург. Письма к любимой / Составление, подготовка к публикации и комментарий Г.Е. Горелика. – М.: Время, 2016. – (Диалог)**

** «Основа книги — письма выдающегося физика Виталия Гинзбурга (1916–2009) к Нине Ермаковой. Познакомились они в 1946 году в Горьком, где она жила в ссылке после тюрьмы и лагеря и куда он приезжал из Москвы читать лекции. В том же году поженились. Семь лет переписки и тягостных разлук (вплоть до смерти Сталина) были для В.Л. Гинзбурга насыщены событиями — он участник астрофизической экспедиции в Бразилию, «низкопоклонник», «космополит», изобретатель (вместе с А. Д. Сахаровым) водородной бомбы, намеченная жертва «лысенкования» физики и, наконец, автор идеи, принесшей ему Нобелевскую премию. Комментарии воссоздают исторический и биографический фон для всех этих событий.»

Обе книжки – по работе и, соответственно, - обе отрабатывать, про обе писать (давно уже не хватает бескорыстных отношений с книгами), но отличительная особенность книг – в том, что радость способны приносить даже рабочие отношения с ними. О, мало что может похвастаться таким изумительным качеством!
Ольга Балла-Гертман

Мышца и мысль, умение и ум

http://www.phil63.ru/files/135-140.pdf ; https://www.academia.edu/22155214/Мышца_и_мысль

Sirotkina__Shestoe_chuvstvo_avangarda.jpeg

Ирина Сироткина. Шестое чувство авангарда: танец, движение, кинестезия в жизни поэтов и художников. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2014. – (AVANT-GARDE; вып. 6)

На самом деле, конечно, книга – не только об авангарде и культуре его времени, хотя занимается как будто исключительно этим. Разговор тут – ни на шаг не отрываясь от конкретного и тщательно продуманного материала – идёт существенно более широкий: он - о том, как тело участвует в порождении смыслов, притом на правах не просто необходимого, но, в некотором отношении, попросту главного его участника. Делает оно это, конечно, всякий раз так, как диктует современная ему культура – но в глубине этого процесса лежат закономерности общечеловеческие, всякой культуре предшествующие.

Как ни удивительно, европейцы, а с ними и мы - в этой области у России никакого отставания не было - начали в полной мере осознавать смысловой потенциал тела только в начале прошлого века. Нет, было бы несправедливо утверждать, что раньше они об этом не догадывались вообще. Достаточно вспомнить хотя бы Спинозу, считавшего, что «имеющий тело, способное весьма ко многому, имеет душу, которая, рассматриваемая сама в себе, обладает большим познанием и себя самой, и Бога, и вещей». Но первой развёрнутой формой осознания смыслоносности тела, больше того – его активного культурного использования стало искусство эпохи авангарда. Причём не только искусство танца, в котором такое использование напрашивается, казалось бы, само собой, но и другие искусства, не в последнюю очередь – словесные. «Шестым чувством», так интриговавшим и воодушевлявшим художников авангарда, было, утверждает Ирина Сироткина, не что иное, как мышечное чувство, или кинестезия. (Пожалуй, на звание давно искавшегося европейской культурой «шестого чувства» именно кинестезия может претендовать с наибольшим правом: для этого чувства даже установлен собственный орган - «специальные рецепторы в мышцах, связках и сухожилиях».) Танец лишь сфокусировал на нём внимание.

Это авангардисты задумались над тем (занимающим и самого автора) обстоятельством, что En lire plus...Réduire )

Расплавленной речью

Ольга Балла-Гертман

РАСПЛАВЛЕННОЙ РЕЧЬЮ

http://literratura.org/issue_criticism/1614-olga-balla-gertman-rasplavlennoy-rechyu.html

Лаптев_Последний воздух.jpg

Михаил Лаптев. Последний воздух. – М.: Арт Хаус Медиа, 2015

В самый большой – и, соответственно, наиболее представительный – из трёх доселе изданных сборников Михаила Лаптева (1960-1994), писавшего очень много, очень неровно и постоянно, в ритме самого проживания жизни, вошли главным образом стихотворения его последнего года.

Это трудное и страшное чтение. Там есть внятное предощущение конца, – на заключительных страницах книги становящееся уже совершенно открытым, едва ли не с называнием даты предстоящей смерти. «Считаю последние дни», пишет он в стихотворении, последняя строчка которого – «…угрюмое масло Чечни». Федеральные войска, как мы помним, вошли в Чечню 11 декабря 1994 года. Лаптев умер ровно через неделю.

Но гораздо более важно, что вместе с нарастанием этого предчувствия, параллельно его нарастанию происходит мощное расширение поэтического зрения. Оно становится даже несколько надчеловеческим. Превращается в гигантскую воронку, в которую к поэту – в Россию, в Москву, в маленькую двухкомнатную квартиру на Сетуни, в единственную точку здесь-и-сейчас – стекается, валится вся мировая история.

То, что выговаривает этими стихами Лаптев – En lire plus...Réduire )
Ольга Балла-Гертман

Лексикография болезни
Словарь катастрофы 2014 года

http://www.svoboda.org/content/article/27519750.html

Словарь-2014.jpg

Словарь перемен-2014 / Составитель М. Вишневецкая. – М.: Три квадрата, 2015. – 224 с.

Выросший из соименной ему группы в фейсбуке словарь вобрал в себя шум времени. Возникавшие к случаю словечки и обороты, обмолвки и каламбуры, идиомы и мемы 2014-го – из повседневной болтовни, из газет, социальных сетей, теленовостей… Но это не гербарий наскоро нахватанных однодневок, не каталог причуд и диковин. Это в первую очередь словарь катастрофы. Точный словесный портрет нашей беды и вины. Независимо от наличия там некоторого – довольно, кстати, незначительного – количества других слов, типа фаббинга, фомофобии или себяшки. Центральный, почти до исключительности, его сюжет – главная перемена этого года: то, что начало тогда происходить между Россией и Украиной.

Поначалу таким не замышлявшийся, словарь прямо на глазах читателя превращается в пошаговую хронику страшного переломного времени. По месяцам, часто даже по дням. Известно, например, что неологизм "скрымздить" возник уже "не позднее 26 марта 2014 года", а эвфемизм "вежливые люди" впервые порадовал своим существованием заинтересованную аудиторию 28 февраля того же года, причем точно известно, где именно: "в блоге севастопольского журналиста Бориса Рожина", а к 23 марта стал уже и мемом. То, что делает, фиксируя подробности такого рода, составитель словаря, писатель Марина Вишневецкая, похоже на измерение скачущей температуры у больного. Сходство усиливают помещенные здесь графики – статистика запросов на отдельные слова, идиомы и мемы в Яндексе: можно видеть их разогревание, вспышки, остывание, угасание.

Так скромная лексикографическая практика оборачивается хроникой года, после которого не бывать уже прежними ни нам – какую бы позицию в разворачивающемся конфликте ни занимал каждый из нас! – ни самому воздуху вокруг нас.

ФБ-группа "Словарь перемен", возникшая вместе с протестным движением 2011 года, с самого начала была особенно чутка именно к социально-политическому пласту языка. Удивительно ли, что такую лексику 2014-го порожденный ею словарь и собрал в первую очередь?

Кстати сказать, En lire plus...Réduire )
Зейферт_Жанры.jpg

Ольга Балла

Область беспокойного знания

Елена Зейферт. Неизвестные жанры «золотого века» русской поэзии. Романтический отрывок: учебное пособие. — М.: ФЛИНТА; Наука, 2015.

http://magazines.russ.ru/znamia/2016/2/oblast-bespokojnogo-znaniya.html ; http://gertman.livejournal.com/191771.html

Книга с самого начала заявлена как учебник, в соответствующей серии и издана. То есть как знание созревшее, завершенное, вполне состоявшееся и поэтому готовое к передаче. И это при том, что, по всей вероятности, мы тут имеем дело с заявкой на некоторую переорганизацию интеллектуального пространства — по крайней мере определенного его участка.
У знания, как известно, бывают области спокойные: успокоенные, усмиренные, закосневшие — и беспокойные: движущиеся, проблематичные, готовые и стремящиеся меняться. Твердое ядро — и текучие границы, соединяющие пространство исследованного, понятийно структурированного — с еще не освоенным. Заявляя себя как явление ядра, книга осуществлена на тех самых подвижных границах.

Для отрывка, одного из любимых жанров поэтов-романтиков, автор предлагает тщательное, стремящееся к полноте описание. Именно всестороннее, охватывающее не только, скажем, его строфику, метрику, развитие их во времени, характерные для него в изучаемую эпоху мотивы, сравнение с бытованием тех же мотивов в иных жанрах, но и воздействие отрывка на читательское сознание (для его выявления автором даже проводился эксперимент с читателями разных возрастных и социальных категорий, описанный в отдельной главе), а также графический его облик. Этому последнему тоже посвящена целая глава, и тут автор, похоже, — первопроходец, поскольку графика и вообще «относится к числу малоизученных стиховых формантов», у отрывка же она попросту «не изучена», и Зейферт дает ее систематическое описание. Практически перед нами — готовый концептуальный аппарат для работы с поэтическим отрывком.

Зейферт, разумеется, не первая, кто En lire plus...Réduire )
Это (и впредь - подобное) тоже сюда, потому что оно про книжки.

Ольга Балла-Гертман

Три квадрата неочевидного

Частный корреспондент. = вторник, 2 февраля 2016 года, 19.00. = http://www.chaskor.ru/article/tri_kvadrata_neochevidnogo_39969


Таинственное название «Три квадрата» интригует читателя уже само по себе. И правильно делает, что интригует, потому что обозначает оно, неожиданным образом, издательство интеллектуальной литературы. Совсем небольшое и с невеликими тиражами. Тихая такая культурная работа, без которой, однако, наш смысловой ландшафт, пожалуй, был бы в заметной степени другим.

Дело не только в том, что за полтора десятилетия работы совсем небольшой коллектив «Квадратов» успел издать более двух с половиной сотен книг по философии, архитектуре, истории искусства, литературоведению, языкознанию… и это – не считая периодического издания, философского – точнее, «философско-теоретического», как заявлено у него на обложке, - журнала с не менее, чем у самого издательства, загадочным названием «Синий диван». Уже одного «Синего дивана» - выходящего с момента основания издательства; теперь – по номеру в год, а бывало, что выходило и по три, - и имеющего выраженно-индивидуальный облик и темперамент (диапазон интересов – от философии визуальных искусств до вампиров и протестного движения) вполне хватило бы для серьёзного вклада в отечественную историю идей. Но дело, повторяю, далеко не только в этом.

Свою культурную позицию сотрудники издательства обозначают сдержанно: «гуманитарная литература для подготовленного читателя». Но такое делают не они одни, - а на самом деле в случае «Трёх квадратов» всё куда более дерзко. И есть области, где они - первые (может быть – и единственные?).

Во многих отношениях они занимают позицию En lire plus...Réduire )
Кобрин_Холмс.jpg

Ольга Балла

Искусство непринадлежности

http://magazines.russ.ru/october/2016/1/iskusstvo-neprinadlezhnosti.html


КИРИЛЛ КОБРИН. MODERNITÉ В ИЗБРАННЫХ СЮЖЕТАХ. НЕКОТОРЫЕ СЛУЧАИ ЧАСТНОГО И ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ XIX–ХХ ВЕКОВ. – М.: ИЗД. ДОМ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ ЭКОНОМИКИ, 2015.

Кирилл Кобрин, по своему особенному интеллектуальному обыкновению, сдержан, осторожен и скептичен – на уровне формулировки темы собственных рефлексий. Впрочем, нас должен насторожить сам тот факт, что автор умудрился в одном-единственном названии книги дважды (с некоторой, стало быть, демонстративностью) отказаться от претензий на обобщения. На то, что все сказанное здесь значит что бы то ни было, кроме самого себя. «Избранные сюжеты». «Некоторые случаи». Не более того. Не линии – точки, ничем словно бы не соединенные. Каждая точка – по идее – самодостаточна и самоценна.

Но уже сама структура книги ясно дает понять, что все совсем не так. (Демонстративное же устранение от обобщений – в значительной степени жест, следующий из свойственной автору интеллектуальной этики.)

Мне уже случалось в другом месте[1] писать, что Кобрин, и сам будучи характерным (и по собственному пониманию тоже!) для эпохи «модерности» частным мыслителем, прослеживает в этой книге собственную генеалогию. Принципиальный нелюбитель включенности в какие бы то ни было большие общности, он высматривает и описывает родственные себе человеческие типы – чем бы их представители ни занимались: писанием ли слов на бумаге, живописью ли, политикой ли, созданием ли музеев. Все эти дела, в конце концов, вторичны, первична и важна позиция и следующий из нее способ мировосприятия. Это – люди En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Интеллектуальное предприятие особого рода

В издательстве «Алетейя» выходит книга Александра Чанцева «Граница Зацепина: книга стран и путешествий»

Чанцев_Граница.jpg

Частный корреспондент. - вторник, 26 января 2016 года, 19.00 - http://www.chaskor.ru/article/intellektualnoe_predpriyatie_osobogo_roda_39938

От банальных туристических поездок до международных конференций ООН, от Армении и Японии через страны на промежуточные буквы. Травелоги, обзоры страноведческих книг и даже мини-путеводитель по Японии. Культурология и гастрономия, ежедневные наблюдения и юнгеровские озаранеия, постоянные герои поездок и встречи с необычными персонажами. По главам книги можно путешествовать. Автор – японист, эссеист-культуролог, автор четырех книг.

То, чем занимается в своей новой книге японист, эссеист и даже прозаик Александр Чанцев, видится мне особым типом интеллектуального предприятия. При всей видимой небрежности, скорописной черновиковости основного числа этих в разное время написанных текстов, – собственно, как раз благодаря черновиковости и скорописности и их посредством – здесь совершается важная и любопытная по своему внутреннему устройству работа. Её ещё предстоит осмыслить, – и, право, это стоит труда.

Как и почему такая работа у автора получается – вопрос, над которым пусть-ка ломают головы грядущие рецензенты. Моя же задача – заинтриговать читателя, – и да, тут есть чем интриговать.

Записи эти складываются в одну книгу по очевидной причине: все они объединены общей темой – взаимодействием человека с пространствами (а также: с их обитателями; их культурами; предметной средой; с самим собой, попадающим в новые для себя обстоятельства…). На тексты такого рода нынешняя культура, для простоты понимания, с лёгкостью наклеивает ярлык «травелог» – который, однако, в силу растущего разнообразия обозначаемых им явлений, давно уже ждёт уточнений и внутренней дифференциации. Травелог травелогу всё-таки очень большая рознь.

Каков же случай Чанцева?

Вообще, En lire plus...Réduire )
Ольга Балла-Гертман

ЖИТЬ, НЕ ЗАЖМУРИВАЯСЬ

http://literratura.org/issue_criticism/1560-olga-balla-gertman-zhit-ne-zazhmurivayas.html

Степанова_Три статьи_2.jpg

Мария Степанова. Три статьи по поводу. – М.: Новое издательство, 2015

В трёх составивших небольшую книжку статьях – а образуют они, несомненно, единое целое, связное повествование, – поэт Мария Степанова размышляет о структурах исторического самовосприятия. О позиционировании человеком себя в истории и о связанной с этим ответственности – о нет, не за историю в целом (куда так крупно!), но в первую очередь за себя как за её субъекта. Куда важнее услышать об этом от поэта, чем от, скажем, историка, публициста и политолога, – да хоть бы и от культурного антрополога. Например, потому, что поэт гораздо более, чем эти последние (с их спрямляющей, упрощающей, огрубляющей рациональностью – а рациональность всегда такова) чуток к тонким неоднозначным связям между вещами мира, к связям, о которых можно говорить только образным, окольным, не в упор называющим языком, сохраняющим чувство и понимание тайны, всегда превосходящей возможности формулирования. Поэт – с его уважением к неявному – знает больше.

Понятно, что перед нами – никакая не публицистика, хотя En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Как изобразить незримое?

http://www.theartnewspaper.ru/posts/2530/

По облику — художественный альбом, по сути — философский трактат, «В поисках Истины: Религиозно-философские искания русских художников. Середина XIX — начало XX века» дает анализ не просто картин, но и стоящей за ними системы идей.

Эта книга издательства «РИП-холдинг» — философствование в ответ изображенному, лежащее в одном смысловом русле с ним, продолжение, после советского разрыва и почти невзирая на него, той же работы, что была начата героями книги. На самом излете советской ночи и сразу после нее (книга писалась на рубеже 1980-х — 1990-х) выдающийся искусствовед и философ Георгий Вагнер (1908–1995) выговаривает, проясняет, приводит в обозримую систему взгляды, которые явно разделяет и сам: это наиболее адекватная для него форма их высказывания.

Предмет его размышлений — русская религиозная живопись, особая форма «умозрения в красках», существовавшая со второй половины XIX до начала XX века — от Александра Иванова до Николая Рериха.

Попутно Георгий Вагнер анализирует все культурное состояние, в котором эта живопись возникала, и даже несколько сменивших друг друга за это время интеллектуальных и культурных эпох. Но в центре его внимания неизменно одно: поиск Истины и возможностей говорить о ней художественными средствами. Изображать незримое; оставаясь в пределах тварного мира, понимать его нетварные основы.

Эти основы и сам Вагнер, и почти все его герои понимают En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Он, она и оттепель: от диктата условностей к пространствам свободы

Знамя. - 2015. - №12. = http://magazines.russ.ru/znamia/2015/12/31b-pr.html

Наталия Лебина. Мужчина и женщина: тело, мода, культура. СССР — оттепель. — М.: Новое литературное обозрение (Библиотека журнала «Теория моды»), 2014.

лебина_м+ж.jpg

«…на взаимоотношениях мужчины и женщины в общем-то держится мир», — замечает Наталия Лебина в предисловии к своему исследованию. На чем бы ни держался мир на самом деле, советский культурный перелом конца пятидесятых — начала шестидесятых годов прошлого века автор показывает именно на этом материале: не только взаимоотношений полов, но шире — их культурных судеб. Она рассматривает их сквозь призму тех моделей поведения, образцов и средств выстраивания себя, которые предлагала людям эпоха «оттепели».

Это - сюжет тем более интригующий, что культура того времени была в некотором смысле уникальной: она постоянно менялась, дорастая до собственных задач. На протяжении нескольких — оказавшихся очень большими — «оттепельных» лет ей приходилось все время изобретать самое себя, нащупывать, собирать из подручного материала такие модели человека, которые, как тогда казалось, должны были пригодиться в будущем.

К самым важным чертам тогдашних перемен — как нам в книге и показывается — принадлежало En lire plus...Réduire )

Уйдём в поля

Ольга Балла

Уйдем в поля

The Art Newspaper Russia. - 13 ноября 2015 (Пт) = http://www.theartnewspaper.ru/posts/2354/

Анатомия худсреды.jpg

Анатомия художественной среды. Локальные опыты и практики: Сборник статей. – Самара: ООО «Медиа-Книга», 2015. - 88 с.

Как складывается художественная жизнь за пределами столиц? Об этом в книге «Анатомия художественной среды. Локальные опыты и практики», изданной в Самаре, говорят сами участники арт-процесса. Зная ее изнутри и на собственном опыте.

Разговор здесь - даже не об искусстве как таковом, хотя без него, конечно, ничего бы не было. Это – о том, что возникает в связи с ним, по его поводу, под его влиянием, как его условие и следствие одновременно: о человеческих связях, о межчеловеческой (заодно и пространственной) среде. О том, как (и зачем!) такая среда возникает и создается. В конечном же счете - о создании человека: нового, с новой восприимчивостью. Стоит помнить о том, что речь в книге идет почти исключительно о событиях постсоветского времени. Сами авторы не слишком заостряют на этом внимание, но ведь, по существу, они только и говорят, что о новом освоении пространства – и художественного, и межчеловеческого – оставленного советской властью с ее эстетическими и иными привычками, инерциями и ограничениями. Это не только о новой арт-жизни: это о попытках новой жизни вообще.

Составители этого небольшого сборника статей называют его «одной из первых попыток архивной формы, способной запечатлеть начальный период становления моделей художественной системы в крупных российских городах за исключением столиц». Попыткой составить карту явления, которое уже успело получить название «провинциального ренессанса»: бурного возникновения новых форм арт-жизни, появления новых ее участников. Обозначить хотя бы некоторые точки ее особенной интенсивности в последние два с половиной десятилетия.

Перед нами - проект, изначально не лишенный парадоксальности: En lire plus...Réduire )

Вам нечего бояться

Ольга Балла

Вам нечего бояться

Знамя. - № 11. – 2015. = http://magazines.russ.ru/znamia/2015/11/37b.html

А. Нуне. Дневник для друзей. Предисловие: А. Битов. — М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Нуне_Дневник.jpg

Выбравшись из этой книги — написанной максимально сдержанно и, что и того удивительнее, — легко, почти прозрачно, — понимаешь, что она если и не дала тебе другие глаза, то по крайней мере заметно изменила существующие.

Теперь, оказывается, ими можно смотреть на то, чего человеческий взгляд вынести почти не может. От чего он всеми силами старается отвернуться.

Книга — об умирании. О пограничной — и довольно узкой — полосе между жизнью и небытием. О том, что и как в ней происходит. Как живут люди, уже совершенно точно знающие, что они жить не будут. Что никакого будущего нет. Автор книги, русскоязычная армянская писательница (А. Нуне — псевдоним Нуне Барсегян, известной читателям по изданному в 2001 году роману «После запятой»), много лет живущая в Германии, психолог по образованию, несколько месяцев — с мая до декабря 2012 года — проработала в хосписе. Все это время она вела записи о том, что там видела.

Об этом, оказывается, возможно писать En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Русская речь между книглей и киригами

Октябрь. - № 10. - 2015. = http://magazines.russ.ru/october/2015/10/17b.html

Юлия Щербинина. Книга – текст – коммуникация: Словарь-справочник новейших терминов и понятий. – М.: Форум; Инфра-М, 2015.

Автор книги – доктор педагогических наук, профессор МПГУ, специалист по коммуникативистике, неориторике, дискурсологии – занимается поведением, общением и их связью с языком и уже выпустила восемь книг на соответствующие темы. В словаре-справочнике Юлия Щербинина осваивает сравнительно новую область, пребывающую к тому же в состоянии бурного становления. Поэтому автору приходится работать в жанре оперативного описания, стараясь притом соответствовать требованиям академичной беспристрастности.

Перед нами, кажется, первая попытка систематизировать новейшую лексику русского языка, связанную с многообразными переменами в чтении, письме и коммуникации. Обо всех этих, новыми словами обозначаемых явлениях и исследовательские работы есть не всегда, поэтому автору часто приходится ссылаться на статьи в популярных изданиях.

«Словарь-справочник новейших терминов и понятий» старается захватить речь и реальность в их кипящем и плавящемся состоянии. Причем в такой области, которая и после Гутенберга (а тем более до него – столетиями, если не тысячелетиями) принадлежала, казалось, к числу наиболее медленных, консервативных, сообщающих культуре и человеку в ней устойчивость. Не зря же люди, тяготеющие к консервативному восприятию мира, так склонны настаивать на важности чтения – занятия, значит, человекосберегающего, человекообразующего, противостоящего ценностной и смысловой эрозии. Да, чтение – практика, не лишенная известной архаичности. Отдельный разговор – то, что оно с успехом может выполнять и задачи, прямо противоположные консервации и стабилизации: проблематизировать, разрушать, размывать границы (процессы, неотделимые от творческого отношения к жизни, которому чтение тоже умеет способствовать). И кстати, материал, собранный Юлией Щербининой, способен дать для такого разговора много интересных оснований.

Описываемая автором ситуация «лексического взрыва – стремительного и неконтролируемого заполнения речевого пространства множеством новых слов» и, добавим, практик, связанных с книгой, литературной работой и чтением – ситуация столько же интригующая, сколь и раздражающая, тревожащая. От нее хочется защищаться, поскольку культурные равновесия она, вне всякого сомнения, нарушает. Один из первых рецензентов словаря Щербининой, писатель Александр Мелихов[1] уже успел выразить свое раздражение от всего этого дикоразрастающегося избытка так, что едва ли не досталось и самой книге: «Искусству нечего делать с этими словами, а тех, кто ими пользуется, нельзя и близко подпускать не только к литературе, но и вообще к культуре. Однако им, с их креативностью, хочется именно туда…» Нечего, значит, заниматься этой суетой и пеной. Однако в культуре вряд ли что бы то ни было возникает без достаточных к тому оснований. Поэтому уместно, скорее, задаться вопросом: для чего нашей культуре потребовался такой «лексический взрыв»?

Книгу, текст, новейшие способы и приспособления для обращения с ними Щербинина рассматривает в довольно неожиданном для рядового читателя и весьма интересном ракурсе. ОнаEn lire plus...Réduire )

Добыча 02.11.15.

(1) Джонатан Котт. Сьюзен Сонтаг. Полный текст интервью для журнала «Rolling Stone».</b> – М.: Ад Маргинем пресс, 2015;

(2) Пир – это лучший образ счастья: Образы трапезы в богословии и культуре / Под ред. Светланы Панич и Ирины Языковой. – М.: Издательство ББИ, 2016*;

*ну вот и первая книжечка из будущего. 2016-й год.

(3) Людмила Улицкая. Лестница Якова: роман. – М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2015.

Преображение слова

Ольга Балла-Гертман

Преображение слова

http://literratura.org/1449-olga-balla-gertman-preobrazhenie-slova.html

Субъективные заметки на полях нобелевских споров

После того, как страсти, связанные с присуждением Нобелевской премии по литературе Светлане Алексиевич, перешли из острой фазы в латентную (внешне более спокойную: лагери разделились, каждый утвердился в своём мнении, границы затвердели), самое время поговорить о её книгах как о литературном явлении. О том, литература ли это вообще, и почему, и, если да, – то какая это литература. Именно принадлежность текстов Алексиевич к литературе – к художественной словесности – яростнее всего оспаривалась в «нобелевские» дни, причём такую точку зрения разделяли даже те, кто присуждению премии Алексиевич был рад и считал его в том или ином смысле (например, в этическом) заслуженным. Должна признаться, что эту позицию разделяла и я.

Чтобы в этом как следует разобраться, необходимо ответить по меньшей мере на два краеугольных вопроса, по крайней мере – задуматься над ними. Первый: что такое вообще литература и, шире, – искусство? Где проходят их границы? Такого ответа на этот вопрос, который устраивал бы всех поголовно, не будет никогда, с этим следует сразу смириться. В таком случае сформулируем его – чтобы вообще имело смысл на эту тему говорить – следующим образом: что лично ты, говорящий здесь и сейчас, понимаешь под литературой и искусством и – ни капли не менее важно – в какой мере это твоё понимание способно претендовать на статус чего-то хоть сколько-нибудь большего, чем твои личные симпатии и пристрастия?

Будучи спрошена о своём мнении по этому вопросу, я в те дни сказала, что En lire plus...Réduire )
Ольга Балла-Гертман

Человек восхождения

Опубликовано 22.10.2015 19:05 = http://www.svoboda.org/content/article/27304054.html

Виктор Франкл. Воспоминания / Пер. с нем. Любови Сумм. – М.: Альпина нон фикшн, 2015. – 196 с.

Первое впечатление от книги Виктора Франкла – нечеловеческая ясность.

То, что он пишет, – не исповедь, даже не самоанализ с самопроблематизацией. Нет, спокойный, сдержанный, нередко – ироничный и отстраненный, едва ли даже не сухой иной раз, отчет о прожитом. Об успехах и катастрофах, о счастье и горе, о любви и смерти он говорит, по существу, с одними и теми же интонациями. В том числе – ни разу не дрогнувшим голосом, не меняя тона – о том, о чем, кажется, можно только криком, если – вообще. О том, на что, мнится, невозможно смотреть внутренними глазами; а взглянув – не испепелиться увиденным, остаться в здравом уме.

"…когда дело дошло до того, что меня с первой моей женой Тилли повезли в Освенцим и мы с матерью расстались, я в последнюю минуту попросил ее благословения. Никогда не забуду, как она с воплем, исходившим из самой глубины души – страстным, отчаянным воплем, – ответила мне: "Да, да, я тебя благословляю", – и дала мне благословение. Оставалась неделя до того, как ее в свой черед транспортировали в Освенцим и там сразу же умертвили газом".

Франкл говорит и смотрит прямо, в упор. И ум его остается кристально ясен, а его отношение к жизни – (внимательной, деятельной) любовью и благодарностью.

Гитлеровских лагерей не пережил ни единый член семьи Виктора Франкла. Погибли его родители, его брат, его любимая первая жена, с которой он успел прожить совсем немного.

"…Тилли умерла в Берген-Бельзене. Умерла она уже после того, как лагерь был освобожден английскими войсками. Они обнаружили в лагере 17 000 трупов, и в первые шесть недель после освобождения к ним прибавилось еще 17 000 – среди них оказалась и Тилли. Мне также сообщили, что цыгане по ночам варили на костре части трупов, в особенности предпочитая печень. Потом меня долго преследована навязчивая картина: цыгане, поедающие печень Тилли…"


Еще того невыносимее: своему отцу, с которым вместе оказался в лагере, он помог умереть. Франкл собственными руками ввел ему смертельную дозу морфия, "когда глазами врача увидел, что развивается терминальный отек легких, то есть ему предстоит заведомо проигрышная предсмертная борьба за каждый глоток воздуха". "…Я поцеловал его и ушел. Я знал, что живым его больше не увижу, но дивное чувство охватило меня: я исполнил свой долг. Из-за родителей я остался в Вене, а теперь проводил отца в последний путь, избавив его от бессмысленных мучений".

Можно об этом писать? А жить после этого возможно?

Франкл не просто выжил и не сломался, хотя оснований было более чем достаточно. Он прожил после этого долгую жизнь, осмысленную, плодотворную и – можно говорить совершенно уверенно – счастливую, гармоничную, полную удовольствий. По крайней мере, так это выглядит в его изложении. Франкл не пускает в свой текст ни тоски, ни отчаяния, ни гнева, ни сожалений – вообще ничего темного: все это он держит за скобками, не позволяя этому влиять на ход повествования. Это понятно – хотя можно представить себе, насколько это трудно. Но куда невероятнее то, что он – узнаем по плодам его – действительно жил после спасения из концлагеря по прямо и неуклонно восходящей линии. Он был человеком восхождения.

"Альпинизмом я увлекался вплоть до 80 лет. В тот год, когда я не мог отправиться в горы, потому что носил желтую звезду, восхождения снились мне по ночам. <…> всепоглощающими занятиями мне кажутся три – игра в рулетку, операция на мозге и первое восхождение. <…> самый счастливый для меня момент – когда, завершив рукопись и отослав ее в издательство, я тут же отправляюсь в путь, забираюсь на серьезную гору…"

Впрочем, о своей послевоенной жизни он говорит коротко, почти конспективно. Представляет ее как цепь достижений и признаний. Если бы не принципиальная нейтральность интонаций, можно было бы даже подумать, что он несколько хвастается. Он дерзит хаосу. Он смеется над ним.

"…в 67 лет я начал обучаться на пилота и через пару месяцев совершил первый самостоятельный полет". О дизайне очков: "Я так здорово в этом разбираюсь, что одна из крупнейших в мире фабрик прислала мне очередной эскиз с просьбой одобрить новый дизайн прежде, чем его запустят в серийное производство." "Дилетантство ничуть меня не смущает, я отважно бросаюсь в него. Я и музыку сочиняю: написал элегию, которую профессиональный композитор аранжировал, – ее часто исполнял оркестр, а мое танго передавали по телевидению".

И это – еще помимо профессионального и общечеловеческого признания, многочисленные свидетельства которого – "отклики на книги и статьи", "знакомство с философами", "аудиенция у папы", "выступления по всему миру" – он не устает перечислять.

Он и для старости нашел свое возражение: "…старение не страшит меня до тех пор, пока мне удается расти в той же мере, в какой я старею. А мне это удается, тому порукой, что законченная две недели назад рукопись сегодня меня уже не вполне устраивает. Процесс компенсации продолжается весьма активно".

Жизнь Франкла, перерубленная пополам в самой своей сердцевине страшной трагедией, и не мыслит представлять себя как трагическую.

Самое главное с ним произошло во время войны.

Собственно, для возникновения логотерапии ключевыми оказались два обстоятельства. Первое – то, что Франкл, врач-психиатр по специальности, на протяжении многих лет работал в своей клинике с людьми, предпринявшими попытку самоубийства: помогал им обрести волю к жизни, к сопротивлению ее невозможности. (То же он делал и во время нацистской оккупации Австрии. "Моя ассистентка доктор Раппапорт считала неправильным возвращать к жизни людей, которые пытались покончить с собой. Настал день, когда сама госпожа Раппапорт получила предписание о депортации. Она предприняла попытку суицида, была доставлена в мое отделение, я ее откачал, и в итоге ее депортировали". В концлагерь. На уничтожение.)

И вот второе обстоятельство – лагерь, в который вскоре отправили и самого Франкла, куда он отправился, по существу, добровольно: мог бы получить американскую визу, уехать, но предпочел остаться в Австрии с обреченными на смерть родителями. То есть ему самому пришлось испытать на себе некоторые им же найденные способы противостояния невозможности – и подтвердить их действенность.

"Видимо, концлагерь стал для меня подлинным экзаменом на аттестат зрелости. <…> То был критический эксперимент: чисто человеческая, древнейшая способность дистанцироваться от себя и выходить за пределы себя, о которой я столько рассуждал в годы, предшествовавшие интернированию, в лагере была полностью верифицирована и подтверждена".

Дико и мучительно звучит, но получается так, что, не будь катастрофы, предельного ее противосмыслия, не было бы у нас и франкловского лечения смыслом.

"При прочих равных выжить удавалось тем, кто ориентировался на будущее, на смысл, осуществление которого ожидалось впереди".

Франкл сделал почти невозможное: нашел и внятно сформулировал пути к использованию смыслового, человекосозидающего потенциала катастрофы. Того, что уничтожает человека и отрицает его.

Интересно, что в мировоззрении Франкла, хотя он и получил в детстве должную дозу религиозного воспитания ("Меня и старшего брата отец принуждал в пятницу вечером читать молитву на древнееврейском…"), совсем нет, кажется, религиозной компоненты. Отдельные рудименты религиозности, в том числе лексические, у него есть: "…любые события, какие с нами случаются, – пишет он, – обладают <…> предельным, непознаваемым смыслом – высший смысл недоступен нам, но мы должны в него верить" (почему должны? Кто обязал? – не спрашивайте); "<…> слышу свои мысли, скорее даже внутренний гимн: "Благословенна судьба, да утвердится ее смысл!" Но в целом – ни малейшей апелляции к трансцендентному: "<…> главный смысл ускользает от нашего познания, не умещается в его рамки, словом, это "сверхсмысл", однако ни в коем случае не "сверхчувственное" [это последнее автор даже выделил курсивом, для пущей убедительности]. Вообще же, понять, верующий он или нет, мудрено: автор "Воспоминаний" сделал все, чтобы обойтись без откровенностей на эту тему. Даже в главе, специально посвященной "Вере", он умудряется не высказаться об этом прямо. Да, "в детстве был набожен, подростком пережил пору атеизма", а дальше что? А дальше, говорит нам Франкл, лучше не обсуждать. "Мне и в голову не придет, общаясь с профессиональными психиатрами, говоря о логотерапии как о психотерапевтическом методе или технике, обсуждать вопросы личной веры. Это отнюдь не пойдет на пользу делу, то есть укреплению популярности логотерапии…" Ну нам-то, непрофессионалам, можно признаться? Нет. Все, чем нам предлагается ограничиться, – это признание случайных по видимости, но слишком красноречивых, чтобы быть случайными, совпадений, "которые лучше и не пытаться истолковать. Я слишком глуп, чтобы постичь смысл этого события, но слишком умен, чтобы отрицать этот смысл".

В целом, похоже, Франкл – человек пострелигиозный, как и многие его современники: усвоенная в детстве и, похоже, не разделявшаяся в зрелости религия оставила в нем формирующий отпечаток в виде внешней и внутренней дисциплины и представления о ее необходимости, но наиболее существенных своих содержаний не оставила. Все ресурсы, необходимые человеку для выживания, он считал возможным находить – и ведь действительно находил! – в самом человеке.

Как раз то, что было насущно необходимо во времена с истощенными – как тогда, по крайней мере, казалось – ресурсами восприимчивости к трансцендентному, – во времена, когда человек остался сам на себя.

Создателю лечения смыслом пришлось тут обратиться не только к собственным личным качествам и привитой ему в семье душевной дисциплине, не только к современным ему терапевтическим концепциям и практикам (прежде всего к психоанализу, у которого он учился, с которым он спорил) и вообще к опыту современной ему культуры, но и к глубоким корням этой культуры, уходящим в древность.

В своем отношении к жизни Франкл, с его античной ясностью, явно наследует античному стоицизму. К стоикам у него даже есть прямые отсылки. Начало "Воспоминаний" повторяет своими формами начало "Размышлений" Марка Аврелия, "Первая книга" которых целиком посвящена тому, от кого из своих предков и наставников какие качества автор унаследовал, у кого он чему научился и кому за что благодарен. "1. От Вера, моего деда, я унаследовал сердечность и незлобивость. 2. От славы моего родителя и оставленной им по себе памяти – скромность и мужественность. 3. От матери – благочестие, щедрость, воздержание не только от дурных дел, но и дурных помыслов. А также – простоту образа жизни, далекую от всякой роскоши…" Это Марк Аврелий. С тою же педантичной невозмутимостью раскладывает свое символическое наследство по полочкам, приводит свое душевное хозяйство в обозримый порядок Франкл – у них даже интонации похожи: "Мать <…> была доброй и сердечной, а характер моего отца составлял крайнюю ей противоположность. Отец отличался спартанским отношением к жизни и таким же понятием о долге. У него имелись принципы, и он всегда был им верен. И я такой же перфекционист, так им и воспитан. <…> В общем и целом я удался больше в отца, но те черты, которые я, по-видимому, унаследовал от матери, вступили в структуре моего характера в противоречие с тем, что мне досталось от отца. Однажды меня обследовал специалист из психиатрической клиники при Университете Инсбрука. Предложив мне тест Роршаха, он затем сказал, что ни с чем подобным за всю свою практику не сталкивался: столь сильное противоречие между крайней рациональностью, с одной стороны, и глубокой эмоциональностью – с другой. Первое я, очевидно, получил от отца, второе – от матери…"

В выстраивании жизненной программы, которая затем пригодилась многим и многим людям, крайняя рациональность возобладала. Не подавляя глубокой эмоциональности, но, напротив, позволив этой последней на себя опереться.

Франкл, при всем своем внимании к этической компоненте человеческого существования, совсем не моралист, не склонен поучать ни читателя-собеседника, ни самого себя. Он, скорее, прагматик – в чрезвычайно расширенном, правда, понимании прагматизма. Его прагматизм особенный, дерзну сказать – неутилитарный. Допрактичный, надпрактичный, делающий любую практику обоснованной и возможной. Добывающий основания для практики.

У него все идет в топку смысла. Ничто не пропадает.

"…Я помимо (наличных) слабостей интуитивно ищу также (потенциальные) возможности преодолеть эти слабости, ищу пути выхода из тяжелой ситуации, стараюсь выявить смысл этой ситуации и таким образом преобразить бессмысленное с виду страдание в глубокий человеческий опыт. И в целом я убежден, что нет таких ситуаций, из которых нельзя было бы извлечь смысл". Франкл, правда, говорит, что поступает так "в роли психиатра или психотерапевта": "Это убеждение, в более структурированном и систематизированном виде, и лежит в основе логотерапии". Но ведь то же самое он делает и за пределами этой роли, за пределами всех ролей, во всем вообще!

Даже то, что уничтожает человека вкупе, казалось бы, с любым представимым смыслом, – само небытие – у Франкла служит смыслу, работает на него.

"Во многих отношениях именно смерть и придает жизни смысл. И, прежде всего, преходящее бытие отнюдь не лишено смысла уже по той простой причине, что в прошлом ничто не теряется безвозвратно, а, напротив, вовеки сохранно. Преходящее не может затронуть прошедшее: прошедшее уже спасено".

Хорошо бы это все время помнить.
Ольга Балла

Для памяти нет мелочей

30 октября 2015 (Пт) = http://www.theartnewspaper.ru/posts/2285/

«Родные отражения», альбомы семьи Случевских, в которых ярчайшие представители русской эмиграции оставляли автографы на протяжении полувека, после трех десятилетий безвестности наконец опубликованы в России.

Отражения — скажешь ли точнее? Разве что, пожалуй, так: слепки — с того, что наименее всего поддается остановке, с сиюминутных душевных и телесных движений. Которые, как вполне очевидно (хотя многие ли задумываются?), совершаются не иначе как в плотной среде современных им культурных условностей, подвергаясь ее формирующему давлению, отражая эти условности всем своим видом.

Речь идет о почерках и рисунках. Об автографах людей, заполнявших страницы литературно-художественных альбомов семьи Случевских. Эта семья в прямом родстве с поэтом Константином Случевским: владелица альбомов Александра (Ара) Константиновна Случевская-Коростовец приходилась поэту дочерью. С премьер-министром Петром Столыпиным Случевские тоже в родстве, хотя и не в кровном: сын хозяйки альбомов, внук поэта Владимир Случевский женился на Екатерине Бок, приемной матерью которой была дочь Петра Аркадьевича Мария.

Один из представителей этого многочисленного, рассеявшегося в ХХ веке по всему свету рода, Николай Владимирович Случевский, внук Александры Константиновны, привез в Россию из Калифорнии часть большого фамильного архива — и с нею вместе альбомы. Теперь они, лежавшие в безвестности более 30 лет, после тщательной многолетней работы наконец опубликованы.

У Случевских-Столыпиных была традиция: En lire plus...Réduire )

Добыча 21.10.15.

Эдик Штейнберг. Материалы биографии. - М.: Новое литературное обозрение‚ 2015. - (Очерки визуальности)

вотRéduire )
Ольга Балла-Гертман

ПАНСКОПИЯ: ОПЫТЫ ПРОЯСНЕНИЯ

http://literratura.org/issue_criticism/1422-olga-balla-gertman-panskopiya-opyty-proyasneniya.html

Александр Марков. Теоретико-литературные итоги первых пятнадцати лет XXI века: SVMMVLA DE LITTERIS. – [б.м.]: Издательские решения, 2015

Текст, который в виде небольшой (но чрезвычайно плотной) брошюры издал филолог и философ Александр Марков, – на самом деле черновик и зародыш монографии, а скорее всего – и не одной. Прежде всего – систематического, развёрнутого исследования устройства того, что нам известно под именем «классической традиции»; традиции вообще; классического вообще; логики существования и взаимодействия культурных явлений; логики порождения новизны.

Место Маркова в нынешней литературоведческой мысли вообще уникально. Хотя бы уже тем, что способы видения, свойственные, с одной стороны, филологу, с другой – философу, с третьей – историку культуры (отдельным пунктом – истории религии и религиозной мысли), с четвёртой, пожалуй, – поэту – действуют у него одновременно и, накладываясь друг на друга, создают своеобразную, штучную стереоскопию. Впрочем, в марковском коренном двуединстве филолога и философа последний – вопреки филологичности самим же автором заданной темы исследования – оказывается всё-таки ведущим. Марков, при всём своём скрупулёзном внимании к словам, – не «словесник», он «смысловик»; слово волнует его как носитель больших смысловых тенденций, выходящих далеко за пределы слова, но в нём сфокусированных, пойманных словом, как солнечный луч –линзой. То, что выходит из-под его пера – по существу, даже не теория культуры, а философия, осуществлённая на филологическом материале. Маркова занимает устройство и динамика человеческих смыслов как таковых, – и взаимоотношения «классического» с неклассическим и постклассическим, устоявшегося – с новизной, – лишь наиболее удобный повод это рассмотреть. Возникновение нового, точки новизны – те изломы, на которых становится возможным увидеть процессы, остающиеся при более рутинном, инерционном развитии скрытыми.

О чём бы Марков ни говорил, он неизменно En lire plus...Réduire )
Ольга Балла

Энциклопедичность виноделия

Наследие веков. - № 2. – 2015. = http://heritage-magazine.com/?page_id=3295

Владимир Пукиш. «Новый» Старый Свет. Очерки по истории виноделия Кубани. – Ростов-на-Дону: ООО «Медиа-Полис», 2015. - 116 с.

Книга Владимира Пукиша - историка, лингвиста, этнографа, переводчика, журналиста, знатока истории и культуры Закарпатья и Кубанского края, собирателя и исследователя кубанского фольклора, а кроме того - сотрудника винодельческой фирмы «Фанагория», - посвящена истории виноделия, виноградарства, а также традиций и представлений, связанных с употреблением вина, у народов, населявших и населяющих Кубань в разные времена.

Кубань – точнее, «северо-восточное Черноморское побережье Северо-Западного Кавказа» – не просто основной винодельческий регион нашей страны, но и один из древнейших, коренных винодельческих регионов мира. Она, по словам автора, – «часть макрорегиона Кавказ», который, в свою очередь, вообще считается «колыбелью мирового виноделия». Строго говоря, сердцевина этой родины вина – расположенная южнее Малая Азия, где впервые одомашнили дикую лозу. Здесь – родина вида Vinis vinifera, от которого и происходили все сорта винограда вплоть до открытия Америки, - к нему и теперь относится «свыше 90 % всего винограда в мире». Но «верхняя» кромка региона, «захватывая Грузию и Армению, простирается вдоль Северо-Восточного Причерноморья до Таманского полуострова». Во всяком случае, рассказанная здесь история - никоим образом не локальна: она, в некотором смысле, имеет отношение ко всему человечеству.

К несомненным достоинствам книги относится уже сама мультидисциплинарность её автора, позволяющая ему видеть рассматриваемый предмет с разных сторон и учитывать, рассказывая о его истории, - одновременно географический, геологический, ботанический, почвоведческий, этнографический, экономический и даже филологический и мифологический его аспекты (список наверняка не исчерпывающий). В результате картина получается объёмной, хотя специального внимания ни одному из названных аспектов автор и не уделяет, ставя себе целью не столько исследование, сколько восполнение лакун в общекультурном представлении об истории и современном состоянии кубанского виноделия и сведение довольно фрагментарных, как правило, знаний неспециалистов об этом в связный его образ.

С формальной точки зрения книга представляет собой En lire plus...Réduire )
Презентация книги Наталии Санниковой «Все, кого ты любишь, попадают в беду: Песни среднего возраста» (М.: Воймега, 2015)

Голос из середины жизни

http://kultinfo.ru/novosti/1956/

12 августа 2015 года в «Даче на Покровке» наша уральская гостья Наталия Санникова представила свой (второй после вышедшего двенадцать лет назад «Интермеццо») поэтический сборник сразу с двумя названиями, слившимися в одно: «Все, кого ты любишь, попадают в беду: Песни среднего возраста» . Первое – бьёт, как током, второе, вроде бы, смиряет и успокаивает, но и оно не так просто, как может показаться, – это мы ещё увидим.

В совсем небольшую, сдержанную даже на полиграфическом уровне книжку уместилось едва ли не всё, написанное поэтом более чем за двадцать лет. Сама Наталия сказала об этом ещё сильнее: здесь – практически все тексты, которые с ней произошли в жизни. То есть, на самом деле перед нами нечто куда большее, чем смиренные песни среднего возраста. Это Книга жизни.

После вступительного слова Юрия Цветкова, вслед за тем, как о своих впечатлениях от книги, от поэзии автора и от самой её личности рассказал Станислав Львовский, а воспоминаниями о работе над книгой (и да, впечатлениями от того, что получилось) поделились сама Наталия и издатель сборника Александр Переверзин, настало время чтения стихов.

И выступавший на вечере Станислав Львовский, и автор предисловия к книге Илья Кукулин явно независимо друг от друга обратили внимание на особенности работы Наталии Санниковой со временем. «Эти стихи, – говорил Львовский, – «продукт очень широкой оптики во времени и в пространстве»; они «написаны во времени, в котором всё уже произошло»; «разомкнуты одновременно в прошлое и в будущее»; «потоки времени в них движутся в неожиданных направлениях». «В её стихах, – развивает очень похожую мысль Кукулин, – каждое событие словно бы отбрасывает тени в разные стороны, говорит не только о том, что произошло, но и о том, что могло бы произойти – или не могло».

И тут самое время задуматься: с какой En lire plus...Réduire )

Третья доля Земли

Ольга Балла-Гертман

Третья доля Земли

Формула Европы Анатолия Ахутина

http://www.svoboda.org/content/article/27216056.html = Опубликовано 02.09.2015 21:00

Анатолий Ахутин. Европа – форум мира. – Киев: Дух i лiтера, 2015. – 88 с.

Третья доля земли зовется, братья, Европой.
Много живет в ней племен: названьями, нравами, бытом,
Речью и верою в Бога они друг от друга отличны
.

Так писал на присущей ему поздней латыни в IX или X веке, описывая нашу часть суши, один европеец. И именно с этих его слов начинает разговор о Европе философ Анатолий Ахутин. То есть – с одной из ключевых, смыслообразующих для нашего континента тем: с темы трудносовмещаемой совместности различного. И того, что всё это разнообразие – не сводясь к нему, надстраиваясь над ним, им же и вырабатываясь – объединяет.

Можно ли вывести формулу Европы? En lire plus...Réduire )

Добыча 27.08.15.

(1) Елена Зейферт. Ловец смыслов, или Культурные слои: Книга критики. – М.: МСНК-пресс, 2010;

(2) Елена Зейферт. Неизвестные жанры «золотого века» русской поэзии. Романтический отрывок: учебное пособие. – М.: ФЛИНТА; Наука, 2014;

(3) Андрей Василевский. Ещё стихи. – М.: Воймега, 2010;

(4) Новый мир. - № 8. – 2015;

(5) Иностранная литература. - № 8. – 2015.
Ольга Балла-Гертман

О сопереживании кристаллам
Зазеркалье Джона Рёскина

http://www.svoboda.org/content/article/27197983.html = Опубликовано 24.08.2015 23:25

Джон Рёскин. Этика пыли / Перевод Л.П. Никифорова под редакцией Анны Шафран. Послесловие Кирилла Кобрина. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. – 152 с. Книга издана в рамках совместной издательской программы с Музеем Современного Искусства "Гараж""

Перед нами – тип мышления и мировидения, чуждый сегодняшнему человеку едва ли не до экзотичности. Во всяком случае, такой способ представления мира, который к нашему времени, кажется, совершенно уже утрачен – и воплощённый при этом у автора – казалось бы, нашего вполне близкого соседа во времени – на удивление органично. Может быть, эти лекции, читавшиеся некогда Джоном Рёскином (1819-1900) ученицам знаменитой в свое время школы для девочек в английском поместье Уиннингтон-холл, графство Чешир, в 1859-1868 годах и вышедшие книгой в 1866-м – одно из последних явлений (столь ценимого автором) Средневековья в западном мышлении. И трудно себе представить, что время возникновения "Этики пыли"[1] отделено от нас всего какими-то ста пятьюдесятью годами.

За минувшие полтора столетия, похоже, в европейской культуре успел сложиться и возобладать совсем другой тип человека, к которому мы все принадлежим так или иначе, – и заглядываем теперь в Рёскина, как в иную антропологию. Чуть ли не в Зазеркалье.

Между тем, ключевое слово к миропредставлению этого рода – всего лишь одно, и оно очень простое: En lire plus...Réduire )

И всегда - обещание

Ольга Балла

И ВСЕГДА - ОБЕЩАНИЕ

Екатерина Марголис. Следы на воде. – Спб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015. – 400 с.


http://homo-legens.ru/2015_2/kritika/olga-balla-i-vsegda-obeshchanie/


Текст об этой книге очень хотелось назвать словами из неё же – «Неизбежность чудес». Так, собственно, и стоило бы сделать, если бы те же самые слова – того же самого автора – мне не случилось уже использовать как заголовок несколько лет назад, пишучи о небольшом – случайно и счастливо встретившемся – русско-итальянском сборнике-билингве текстов русских авторов о Венеции[1]. Среди них было и маленькое эссе совершенно неведомой мне тогда Кати Марголис – о взаимопроникновении и неразрывности двух начал её жизни: переделкинского детства и новообретённого – но по существу такого же изначального и безусловного, как детство – венецианского дома. Вот с этими самыми словами: «Нераздельность любви, неизбежность чудес…»

Кстати, иллюстрации к сборнику – офорты – тоже принадлежали ей. И составлен он был тоже ею. Но запомнились прежде всего именно слова, их движение, их чуткость, какая бывает свойственна обыкновенно только поэзии. А тут – сдержанная проза среди чужих стихов, неявный к ним комментарий, заметки на полях собственного существования – и удивительная, нежданная точность. И музыка внутри. И тайна.

«…Напротив тоже дом. Бельё шевелит страницами отстиранных добела книг, их тенями. Пахнет кофе. Солнце. Свет оживляет знакомый растрескавшийся фасад, по-русски – передовицу, где каждое утро читаешь последнюю сводку собственных утренних мыслей».

В «Следы на воде» то эссе тоже вошло. «Мы любили, - вспоминает автор об их с братом детстве, - играть в закорючки: один рисовал каляку, а другой говорил «стоп», и нужно было придумать, как из закорючки сделать картинку. В случайном хаосе линий нужно было увидеть, услышать, узнать, угадать закорючки будущих слов, самиздат совпадений, закоулки судьбы, цельность слов, нераздельность любви, неизбежность чудес, эмбрионы понятий, начала значений…»

Так что да, сейчас слова для заголовка придётся искать другие. Но книга – в точности об этом: о неизбежности чудес. Позиция «рецензента» и «критика» по отношению к ней чувствуется грубо-неуместной, бестактной – какой она была бы по отношению к интимному дневнику, который тебе доверили прочитать. Уместнее всего тут, кажется, личное высказывание – тихое, удивлённое и благодарное. Совместное молчание с автором, со-внимание и со-понимание с ним. Тем более, что En lire plus...Réduire )

Добыча 19.08.15.

(1) А. Нуне. Дневник для друзей. – М.: НЛО, 2015;

(2) Ирина Глущенко. Барабанщики и шпионы: Марсельеза Аркадия Гайдара. – М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2015. – (Исследования культуры);

(3) Топографии популярной культуры: Сборник статей / Ред.-сост. А. Розенхольм, И. Савкина. – М.: Новое литературное обозрение, 2015. – (Научное приложение. Вып. CXXXXIV);

(4) Сергей Соловьёв. Слова и ветер. – Киев: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2012.

И станет весна

Ольга Балла-Гертман

И станет весна

Сергей Шестаков. Другие ландшафты. – М.: atelier ventura, 2015. – 112 с.

http://www.svoboda.org/content/article/27154988.html = Опубликовано 27.07.2015 23:22

Я давно подозреваю‚ что Сергей Шестаков – волшебник. Очень простыми, едва ли не минималистичными иной раз, вполне традиционными – без взламывания речевых и мыслительных обыкновений, и даже несколько однообразными (на уровне, по крайней мере, интонаций), но тончайше настроенными! – средствами он достигает удивительных результатов. Просто вводит читателя в эти результаты, осторожно взяв его за руку. Нет, совсем не тащит – уговаривает войти:

скажешь – весна, – и станет весна, смотри:
это листва над нами звенит легка,
это в зрачках воздушные янтари,
синие реки, белые облака…


И читатель, завороженный, забормотанный, почти убаюканный авторской речью, сам не замечает, как оказывается – к собственному изумлению – в совершенно другом пространстве.

Иногда оно выглядит совсем как здешнее – сразу и не догадаешься:

дюны, сосны, дожди и ветра, черепичные крыши,
кирха спит на высоком холме, а господь ещё выше,
солнце, синие ставни, герани, песок и вода…


И лишь En lire plus...Réduire )

Latest Month

novembre 2016
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Tags

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Actionné par LiveJournal.com